casalive.com

Ил-18

Повернув кресло к окну, я сидел с чашкой утреннего кофе, наслаждаясь тишиной и видом сверкающего под солнцем Тринити-Бей.

Внезапно, нарушив мою утреннюю идиллию, на столе ожил селектор.
— Извините, шеф, вам снова звонит редактор журнала «New Yorker».
— Хорошо, соедините, — вздохнул я и, повернувшись в кресле, поднял трубку.
— Приветствую, Стив, как поживаете?
— Доброе утро, мистер Твистер!
Сэр, пожалуйста, поймите меня, я не хочу вам докучать, но мы тут в безвыходной ситуации. Мы зарезервировали место в июльском номере, уже дали анонс, и теперь мы полностью зависим от вас.
— Ну хорошо, — ответил я, — не стану больше откладывать. Обещаю до конца недели всё написать, хотя я и не уверен, будет ли интересен вашим подписчикам мой рассказ, да и не писатель я вовсе.
— О, не скромничайте! Нет сомнений, что номер с вашей историей станет бестселлером.
Я позвоню вам в пятницу.
Всего наилучшего!
Хотя, по правде говоря, история моя и вправду отнюдь не заурядная, так что, как говорится — за мной, мой пытливый читатель!

С тех пор как в девять лет я остался без родителей, мы стали жить вдвоём с тётей Зиной в роскошной квартире в сталинской высотке, оставшейся ей от покойного мужа-генерала.

У нас была маленькая, но очень дружная семья.
Своих детей у тёти Зины не было, и она любила меня как сына.
Из детства в памяти сохранились лишь отдельные, дорогие сердцу эпизоды: как тётка возила меня «одевать в импорт» в «Детский мир», где товароведом работала её подруга тёть-Рая, походы в планетарий, санки на Рождественском бульваре, и, конечно, лето, проведенное в лагере «Артек».

Моё детство закончилось летом 1969 года.
В тот год я окончил сельскохозяйственную академию и получил распределение в такую глушь, что на подробной карте её приходилось искать с лупой.

Всё произошло как-то неестественно.
В одночасье меня словно выдернули из привычной жизни. Уже через несколько дней после выпускного я, что называется, вылетел пробкой из милой моему сердцу Москвы, и, как оказалось, навсегда...
«Как больно, милая, как странно» — эти строки тогда непрерывно крутились в моей голове.

И вот — трое суток в поезде, в том самом «прокуренном вагоне», затем несколько часов автобусом до Сосновки, где меня дожидался пыльный «газик» из лесничества.
Чем ближе становился пункт моего назначения, тем стремительнее улетучивался мой оптимизм насчёт «зато мир посмотрю», и когда я наконец-то добрался до места, то он уже окончательно сменился зелёной тоской и тревогой.

Местом моей ссылки был колхоз «Стога», что при посёлке Чапаевка Утопинского района Алапаевской области.
Посёлок Чапаевка, бывшая деревня Хрюкино, был так безнадёжно затерян в сибирских глубинах, что даже советская власть добралась до него с двадцатилетним опозданием.
От ближайшего оплота цивилизации, города Утопинска, Чапаевку отделяла сотня вёрст лесов и болот.
Обнаружили деревню случайно, незадолго до войны.

Начальник областного НКВД облетал на аэроплане свои владения в поиске подходящего места для строительства нового концлагеря и очень удивился, увидев отсутствующий на карте населённый пункт — два десятка крытых соломой избушек и ветхую церквушку.
Затем в деревню нагрянул конный отряд красноармейцев организовывать колхоз, а вскоре началась Великая Отечественная война, и о Чапаевке снова на время забыли.

Настоящие перемены в средневековой Чапаевке начались в конце сороковых, когда КБ Лавочкина понадобился секретный полигон для испытаний реактивного истребителя, и выбор места пал на Чапаевку.
Деревня располагалась на небольшой равнине, затерянной среди бескрайних зауральских косогоров.
Любой иностранный шпион, если ему даже и удалось бы досюда добраться, не смог бы не привлечь к себе внимания — идеальное место для секретного аэродрома.
Пригнанные зэки в рекордные сроки проложили дорогу, связавшую Чапаевку с райцентром, построили взлётную полосу, ангар, казарму, кирпичную двухэтажку для комсостава, провели в посёлок электричество и телефон.

Когда уже всё было готово для начала испытательных полётов, по каким-то причинам полигон так и не понадобился.
Поговаривали, что кому-то из начальства показалось, будто аэродром будет уязвим, находясь вдали от Золотого кольца ПВО.
Зато колхозу достались невиданные блага цивилизации — электричество и телефон.
Ангар постепенно превратился в амбар, контрольно-диспетчерская вышка обернулась силосной башней, панельная двухэтажка стала правлением и клубом, а в казарме устроили роскошный тёплый коровник.

Итак, в правлении колхоза меня встретил Кузьмич, председатель.
Забрав направление и не разбираясь, кто я и зачем прибыл, он что-то сказал здоровенному детине по имени Колян. Тот сходу подхватил мою «Комету», и я побрёл за ним через всю деревню к «важне» — вросшей в землю избе на околице.

В моём новом жилище не было ничего, кроме замызганной печки, грубо сколоченного стола и двух колченогих табуреток.
Сырость, вонь, жуки какие-то.
Раньше здесь жила некая Анфиса — знахарка и автор рецепта знаменитого на всю область елового самогона. Бабка померла, на её жилплощадь наследников не нашлось, и избу держали как дом для приезжих.

Для меня, столичного денди с лёгким буржуазным налётом, обстановка была удручающей. Даже хуже, чем я ожидал. Приятным сюрпризом и единственным утешением оказалось лишь то, что к моей хижине было подведено электричество, и я мог включать кипятильник и свою «Комету».
Долгими одинокими вечерами музыка напоминала мне о Москве, о доме, беспечных вечеринках с друзьями, и я всякий раз хвалил себя за то, что не поленился привезти с собой этот тяжеленный магнитофон, ставший связующим звеном между моей теперешней и прежней жизнью.
Вот только плёнок нужно было захватить побольше.

Так потекла моя практика.
Я целыми днями просиживал штаны в правлении, иногда сочинял заявки на комбикорма, отвечал на редкие телефонные звонки и много читал.
Там же меня кормили завтраком, обедом и ужином.
Действительно же, признаюсь, агроном из меня был никакой.
Нужно же мне было где-нибудь учиться, и я легкомысленно пошёл куда проще было поступить — в Тимирязевку.

С Коляном мы подружились, ну, насколько это было возможно.
Он оказался хоть и дремучим, но неплохим парнем, добрым, безотказным.
Даже врождённая тяга к выпивке не смогла испортить его характер.
Заглотив залпом литр самогона, он не делался бессмысленным болваном, не учинял дебош, а мирно засыпал с улыбкой на устах.
Работал Колян в колхозе трактористом-механизатором.
Нигде дальше Утопинска Колян в своей жизни не бывал, поэтому с большим интересом выслушивал мои рассказы о Москве, Ленинграде и болгарском городе Варна, где мне в студенческие годы посчастливилось побывать по турпутевке «Спутник».
Еще ему неожиданно понравились мои записи, Битлы особенно.

У меня появился ещё один приятель — Егор Ефимыч, по прозвищу Борода.
Был он намного старше меня, лет пятидесяти.
Бывший политзаключённый, бывший доцент, тоже бывший москвич, проживавший в Чапаевке на вольном поселении и числившийся в колхозе инженером-механиком.
Я в шутку стал называть его Фиделем за внешнее сходство с кубинским лидером, и он не возражал.
Чапаевцы почитали Егора Ефимыча деревенским сумасшедшим.
Он и вправду бывал странноват. Случалось, какой-нибудь мальчонка подбежит к нему на улице и спросит, как учёного человека:
— Дядя Жора, а с какой скоростью кошка бегает?
Тогда Фидель опускал ладонь мальчишке на голову, обращал мечтательный взор куда-то в небо и глубокомысленно отвечал:
— Кошка, мальчик, бегает со скоростью молнии...
Детвора со смехом разбегалась, взрослые крутили пальцем у виска, а Фидель продолжал свой путь с едва уловимой снисходительной улыбкой.

Забегая вперед скажу, что с первой минуты нашего знакомства я почувствовал, что этот человек совсем не так прост, и мне пришлось в этом удостовериться.

У Ефимыча имелась «Спидола». Он ловил по ночам на коротких волнах «вражеские голоса», а днём, часами просиживая со мной в правлении, устраивал мне политинформации.
Мы беседовали о жизни, о политике, о происходящих в мире событиях. Мне с ним было интересно: он был единственным человеком в этой глуши, с которым мы могли найти хоть какие-то общие темы для разговора.
В общем, жизнь вошла в какое-никакое русло.
Так бы, наверно, и могли пройти все два года моей ссылки, и я вернулся бы в Москву, если бы не один удивительный случай, повлекший за собой целую цепь судьбоносных событий...

Произошло это в конце октября. Я, как обычно, бездельничал в конторе, раскачивался на табуретке за председательским столом и разгадывал кроссворд в старой газете, как вдруг тишину разорвал телефонный звонок. Кузьмич был в поле, и я, как бывало в его отсутствие, снял трубку.
— Агроном Крутиков у аппарата!
Сквозь шипение и треск послышался хамоватый голос областного парторга Тыкина:
— Председателя!
— Он в поле, но я могу принять телефонограмму.
— Какую, твою мать, грамму! Слушай внимательно! Беги в поле, срочно найди Кузьмича, скажи, что к вам летит самолёт с японцами.
Я подумал, что мне послышалось нечто очень странное, и переспросил:
— Вы сказали — самолёт с японцами, я правильно понял?
— Московский рейс. У них там что-то с мотором, они собираются садиться на ваш аэродром. Вынужденная посадка, понял?
Поднимайте людей, и чтоб на полосе ничего не валялось, чтоб скотины никакой там даже близко не было.
У вас есть полчаса, уже даже меньше, если что не так, я вас всех лично пересажаю за саботаж!
Учти, это, мать вашу, не просто люди, а японцы!
Всё, бегом выполнять, я лично к вам выезжаю!

Тыкин явно не шутил, да и не умел он этого делать, и я, не теряя ни секунды, помчался в поле, соображая на бегу, как лучше сказать про летящих к нам японцев, чтобы до Кузьмича побыстрее дошло, чтобы он проникся ситуацией сразу, а не обматерил меня легкомысленно.
Завидев бегущего сломя голову человека, неторопливые сибирские колхозники занервничали, побросали свои дела и настороженно потянулись мне навстречу — уж не война ли снова?
С десяток мужиков сгрудились вокруг меня, а я не в силах перевести дух, только делал большие глаза и отчаянно махал рукой в сторону взлётной полосы.
Кузьмич, заметив мой нешуточный вид, удивительно быстро оценил ситуацию, догадался, что происходящее не похоже на пьяную выходку, и что всем надо зачем-то быть на полосе.
Мы побежали прямо по пашне к аэродрому, а я на бегу ещё и добавлял туману, выкрикивая: «Японцы... самолёт... полосу очистить... Тыкин... пересажает всех!»

Взлётная полоса показалась мне вполне пригодной для приёма лайнера.
Конечно, по краям она заросла бурьяном, который кое-где пробивался и в стыках плит; боковые и осевые огни, естественно, не работали — точнее сказать, никто просто не знал, как они включаются; в самом торце зачем-то стояли козлы для пилки дров, но в целом вроде бы нормально, подходяще для аварийной посадки.

Ещё не отдышавшись, Кузьмич взглянул на меня исподлобья и, присвистывая лёгкими, спросил:
— Ну и чо? Чо тама, а? Говори, гад!
Остальные колхозники тоже угрюмо-вопросительно уставились на меня, и в этот момент вдалеке послышался гул моторов. Где-то над лесом, в прозрачном осеннем небе на малой высоте показалась сверкающая на солнце точка.
— Это к нам! Председатель, мужики, сейчас всё сами увидите, только с полосы поскорей уйдите. Самолёт садиться будет!
Точка быстро росла, уже стали видны очертания самолёта, потом стало заметно, что два из четырёх пропеллеров не крутятся.
Машина солидно проплыла над коровником, взвизгнув колёсами коснулась бетона, трясясь, прогрохотала мимо нас и замерла в конце полосы.
Мы кинулись к самолёту, к которому уже начал со всех сторон подтягиваться местный люд.
Надо бы тут уточнить: жители «Стогов», конечно, знали о существовании летающей машины, оставляющей след в небе, но увидели её вблизи впервые.
Самолёт был огромный, белоснежный, с синей надписью «Аэрофлот». От двигателей всё ещё пыхало жаром, на крыльях и брюхе сверкали мигалки, а во всех иллюминаторах виднелись встревоженные узкоглазые лица. И тишина...
Наконец-то раскрылась дверь, на пороге показался капитан в красивой синей форме, белоснежной рубашке и фуражке с золотыми крылышками.
Он брезгливо сплюнул вниз, потом обвёл недобрым взглядом собравшихся колхозников и крикнул:
— Чё стоим, мать вашу! Подавайте трап, папуасы!
От этих его слов со всех собравшихся сразу же сошло оцепенение.
— «Наши! Наши!» — одобрительно загудела толпа.
— Колян! — позвал Кузьмич.
— Давай бегом на хоздвор, лестницу тащите!
Народу всё прибывало. Казалось, что уже вся Чапаевка собралась на аэродроме.
Наконец последний иностранный пассажир был благополучно снят с борта. Колхозники взяли невиданных пришельцев в кольцо и беззастенчиво разглядывали.
Бабы цокали языками, пробуя на ощупь ткани, из которых были пошиты яркие куртки японок.
Мужики жестами предлагали японцам выпить елового самогону за дружбу между народами.
Вид у японцев сначала был затравленный. Они переговаривались шёпотом, жались к самолёту и опасливо озирались по сторонам.
Потом поняли, что народ вокруг них хоть и дикий, но не агрессивный, понемногу начали осваиваться, приходить в себя, стали прохаживаться группками по полю, улыбались колхозникам и обильно фотографировались.
Кузьмич пытался навести порядок: «Бабы, ну-кась отойдите отседа, уведите пацанов от ераплана. Ну, неча тута торчать, ну-кась вертайтесь на работу!»
Расходиться никто не желал, пока уже ближе к вечеру в поле не показался обкомовский «уазик», за которым в клубах пыли переваливались с боку на бок два автобуса. Багаж выгрузили, пассажиров и экипаж благополучно отправили в райцентр, а к ночи прибыл военный грузовик с солдатами — караулить самолёт.

Солдаты жили в армейской палатке, разбитой у самого объекта.
Они круглые сутки, посменно, ходили с автоматами вокруг самолёта, отгоняли коз и мальчишек.
Каждый день к ним приезжала полевая кухня, но, когда наступила осень, добираться до Чапаевки стало затруднительно даже на вездеходе, и солдат забрали назад в часть.
Занесённый снегом самолёт остался без присмотра, но и интерес местного населения к нему к тому времени уже угас.
Самолёт Ил-18 постепенно утратил статус достопримечательности и сделался частью пейзажа деревни Чапаевка.

С наступлением зимы деревня впала в спячку.
И без того немногословные и дремучие чапаевцы с наступлением холодов окончательно осоловели.
Выбираясь из своих изб в сельпо или в правление, они двигались как в замедленном кино, а речь их больше походила на полусонное мычание.
Делать мне стало совсем нечего. Сидеть каждый вечер одному в занесенной по крышу снегом избе было невыносимо, а выйти было некуда. Да и страшновато было выходить, говорили, что в районе медведь шатун пошаливал.
Днем я торчал в правлении, там было хотя бы тепло.
Свою "Комету" я тоже перенес в контору.
Всю привезенную с собой музыку я выучил буквально наизусть, а новой взять было негде.
Колян обычно спал тут же, на лавке, благоухая едким хвойным запахом елового самогона.
В коровнике, где он в зимний период следил за доильным аппаратом, было холодно. Колян приходил туда утром, задавал скотине корма и шел ко мне в контору греться.
У него всегда был с собой литр самогона.
Он непременно сначала предлагал его мне, я отказывался, тогда он быстро выпивал все сам, и под свою любимую "Yesterday" засыпал до самой вечерней дойки.

Почти каждый день ко мне заходил Егор Ефимыч посидеть, поговорить.
Он понемногу знал обо всем на свете, с ним было интересно общаться, но все чаще он переводил разговор на непривычные для меня диссидентские темы.
— Оглянись вокруг, Стасик — говорил мне он — нормальному человеку не место в этой стране.
Мы живем как нищие, безропотные рабы! Бесклассовое общество, равенство, свобода слова? Как же, держи карман!
Ефимыч повышал голос, пытаясь перекричать богатырский храп Коляна, тогда я прикладывал к губам палец указывая на стену, за которой чутко дремал Кузьмич, изможденный думами о яровых и озимых.

Многого из того, о чем говорил Фидель, я не понимал, но сама тема меня тревожила.
Самой большой моей мечтой тогда было побывать за границей, своими глазами увидеть, как там загнивает капитализм.
Мне ужасно хотелось побродить по битловским местам Ливерпуля и Гамбурга.
Сидя в занесенной вьюгой сибирской глуши, я с вожделением представлял себя в новых американских джинсах среди таких же, как я, молодых, ярких и свободных людей где-нибудь в Калифорнии.
Я прекрасно понимал, что всё это не более реально, чем полет на Венеру, но от этих грез почему-то становилось теплее на душе.
Наверное, где-то глубоко в подсознании во мне уже тогда теплилась надежда когда-нибудь, каким-нибудь невероятным образом, всё же очутиться на том самом таинственном Западе. Пусть даже в Финляндии. Хотя бы на один день.
Но все мои мысленные путешествия неизменно заканчивались возвращением домой, в Москву, которую я любил больше всего на свете.
Мне было страшно даже представить, что Родину можно покинуть навсегда.

Во время одной из наших встреч я заметил, что Фидель чем-то взволнован. Он невпопад отвечал на мои вопросы, рассеянно шарил взглядом по комнате, теребил бороду, словно пытался преодолеть какое-то внутреннее сомнение. Потом вдруг пристально посмотрел мне в глаза и неожиданно спросил:
— Стасик, я могу доверять тебе? Поклянись, что ты не чекист.
— Конечно, — ответил я. — Ну какой из меня чекист? Ты только посмотри на меня.
Ефимыч помолчал, словно принимая окончательное решение, потом почти шепотом произнес:
— Тогда слушай. Я хочу улететь за границу. Навсегда.
— Как это? Когда?
— Весной. Или летом. Как получится. Хочешь со мной? Боюсь, одному мне не справиться.
— Но как улететь? Кто нас отпустит-то? — Не понимал я.
— На самолёте. На нашем.
Тут-то до меня наконец дошло. Меня аж пот пробил от этой неожиданной мысли.
В самом деле, у нас в поле ржавеет настоящий самолёт!
— А кто за руль-то сядет? Где мы возьмем хотя бы одного пилота? Ты что, летчик что ли? — спросил я всё ещё подозревая, что он меня разыгрывает.
— Нет, не летчик, но я когда-то работал на авиаремонтном заводе. Мне приходилось участвовать в испытательных полетах и кое-чему я научился, а этот самолёт — ерунда, не на много сложнее сноповязалки.
Но не это главное, никакой риск меня не остановит.
Я хочу улететь из этой проклятой страны даже при минимальных шансах приземлиться живым.
— А куда ты лететь-то собрался, Фидель?
Ефимыч понизил голос до заговорщицкого.
— В Англии у меня есть один старинный приятель, коллега, профессор Хогвардского университета.
Он давно ждет меня и в любой момент готов предоставить мне должность заведующего лабораторией.
— Ну а я куда же?
— О тебе я тоже подумал. Я устрою тебя в русскую службу Би-Би-Си, будешь по радио клеветать на нашу советскую родину. У меня там тоже есть кое-какие зацепки.
Так что наша задача просто долететь до Англии, или хотя бы до ФРГ.
Несколько часов полета, и мы в другом мире, только и всего.
Ну, что скажешь?
— Просто долететь…
Всё сказанное Фиделем звучало безумно - и потому особенно заманчиво.

Я не стал отвечать сразу, мне было необходимо время, чтобы до конца осознать и переварить услышанное.
Всю следующую ночь я не мог заснуть, ежился на чуть теплой печи, дров мне выдавали совсем мало, и думал.
Дерзкий план, даже слишком, тем более для меня, довольно-таки комнатного существа, никогда в жизни не рисковавшего ничем серьезным.
Однако, сама идея и кажущаяся легкость её осуществления меня будоражили — вот она, реальная возможность прогуляться по Ливерпулю и Гамбургу.
Вот они, сверкающие неоновой рекламой города, побывать в которых иным путем у меня нет ни малейшего шанса... не было шанса...

Но и рисковать жизнью во имя этой возможности тоже не очень-то хотелось.
Мне было страшно думать о побеге, да ещё и на неисправном самолёте, с Ефимычем за штурвалом, под перекрестным зенитным обстрелом…
С другой стороны, что у меня за жизнь такая, чтобы так уж за неё цепляться?
Ну, допустим, закончится моя ссылка, ну, вернусь я в Москву, и что дальше? Какие перспективы в Москве у агронома? Устроюсь, если повезет, куда-нибудь в ботанический сад или в какой-нибудь НИИ. Буду влачить существование на нищенскую зарплату, никогда не увижу Лондона и до самой смерти буду с горечью вспоминать свой упущенный шанс.
Зато, если каким-то чудом нам все же удастся перелететь через железный занавес, то я спущусь по трапу уже в другом мире, ярком и манящем. Тогда начнется моя вторая жизнь, мало кому доводится прожить две совершенно непохожие одна на другую жизни!
Я окажусь среди новых, пока непонятных мне людей, разговаривающих на языке Битлов. Я тоже выучу английский, я стану таким же как они, одним из них, свободным и счастливым иностранцем…
Я буду чувствовать себя героем, человеком, совершившим поступок, проделавшим нечто фантастически трудное и опасное.
Несколько часов полета, только и всего — эта фраза, брошенная Ефимычем продолжала крутиться в моей голове.

Рано утром, еще затемно, насилу выбравшись из занесенной за ночь снегом избы я побрел к Фиделю.
Я определился.

Мы договорились ночью того же дня пойти и осмотреть самолёт.
Метель улеглась.
Было светло от полной луны, холодно и тихо. Ни в едином окошке не было света, Чапаевка крепко спала.
Лестницу Ефимыч припрятал неподалеку в ангаре.
Он негромко матерясь отодрал примерзшую рукоятку, открыл дверь и вкарабкался внутрь, следом поднялся и я. Включив фонарики, мы направились в кабину, дверь в которую была распахнута настежь.
Мы вошли в тесное помещение, в лучах фонарей засверкали стеклышки приборов, бессчетные датчики, циферблаты, рычаги и переключатели, от количества которых мне стало ещё страшней и наш план мне снова показался тяжелым бредом.
Фидель с умным видом принялся шелестеть какими-то журналами и схемами, а я смотрел как завороженный на приборные панели, рычаги, штурвалы.
Только тогда я уже реально осознал всю серьезность поступка, на который поспешно решился.

Пока Ефимыч возился в кабине, я решил пройтись по салону. Я никогда еще не был в самолёте, и любопытство временно пересилило волнение. В хвосте я забрел в тесное помещение похожее на кухню. Лунный свет из иллюминатора освещала какие-то красивые иностранные коробочки и пестрые целлофановые упаковки, разбросанные на никелированном столике.
Я машинально запустил руку в одну из картонных коробок, и нащупал в ней груду каких-то стекляшек, при рассмотрении оказавшимися крохотными бутылочками коньяка.
Я вообще не пил спиртного, но почему-то машинально начал набивать карманы ватника крохотными бутылочками.
В этот момент за моей спиной раздался голос Фиделя:
— Где ты там? Мародёрствуешь? Всё, уходим.

Назавтра Фидель как обычно появился в конторе.
Колян уже храпел на лавке.
Ефимыч огляделся, вытащил из-за пазухи какую-то книжку и положил ее передо мной на стол.
— Я только на минуту, некогда, надо бежать, там в сельпо завезли батарейки для «Спидолы».
Держи вот, прихватил вчера в кабине книжицу. Тебе придется выучить её наизусть.

Свободного времени у меня было предостаточно, и как только он ушел я с интересом принялся за чтение.
Книга была довольно толстой, называлась «Инструкция по лётной эксплуатации самолёта ИЛ-18 Д».
Первые пару раз я прочел ее быстро, по диагонали, не поняв и не запомнив практически ничего.
Особенно меня раздражали описания мат части, типа: «...крыло выполнено по кессонной схеме с тремя лонжеронами в центроплане и двумя лонжеронами на отъемных консолях...».
Конечно же я понимал, что от того, насколько хорошо я усвою теоретический материал может зависеть наша с Фиделем жизнь.
Я вовсе не испытывал иллюзий по поводу его летных навыков.
Я настойчиво перечитывал книгу снова и снова, и уже недели через три, как мне показалось, до меня стало доходить в общем виде таинство воздухоплавания, а вместе с этим ещё больше усилилось понимание обреченности нашего мероприятия.

Шло время, зима подходила к концу.
Я постепенно стал все реже задумываться о нашем с Бородой дерзком замысле, успокоился.
Да и сам он стал редко захаживать в контору, а когда появлялся, то избегал заводить разговор на эту тему. Мне начало казаться, что Фидель и сам уже отказался от своей идеи. Взвесил всё и понял, что задуманное им предприятие на самом деле в чистом виде самоубийство. Решил всё-таки не брать такого греха на душу.

Как-то в конце марта почтальон Рая принесла в правление «Молнию» из Москвы. Кузьмич как обычно отсутствовал, был где-то на хоздворе, и мне пришлось расписаться в получении. Из любопытства я прочел текст: — «воскр встреч механ мск зпт ремонта смлт тчк».
Это известие озадачило меня, и уйдя пораньше с работы я поспешил к Фиделю, рассказал ему о телеграмме.
Он тоже занервничал.
Почему-то он был совершенно уверен в том, что самолёт этот в Москве давно уже списали и забыли, а тут эта телеграмма.
Он велел мне быть в полной готовности и в любой момент ждать его сигнала к началу операции «Свобода».

Напрасно я надеялся, что он оставил свою затею.
Через два дня на утопинском вертолете прибыли механики. Потом появился заправщик, чудом дошедший своим ходом из райцентра.
Трое суток механики возились с самолётом, запускали и выключали двигатели, оглашая при этом сонные окрестности неслыханной силы ревом.
Когда они отбыли восвояси, в контору перед самым закрытием заглянул Ефимыч и кивком головы заговорщицки пригласил меня выйти на двор.
— Все Стасик, больше нельзя тянуть. Хорошо конечно, что самолёт нам отремонтировали, но теперь они обязательно пришлют пилотов и заберут его. Кузьмич с комбайнерами уже и полосу расчистил от снега, видимо ему на этот счет был звонок из райкома. Короче говоря — пробил наш час, завтра рано утром, до рассвета, мы должны улететь, всё.
Вид у меня наверно был очень растерянный, поэтому Ефимыч на всякий случай спросил: «Надеюсь, ты не передумал?».

Да, я передумал!
Когда наша идея приобрела вполне себе реальные очертания я уже никуда не хотел улетать, мне больше не хотелось ни в Гамбург и ни в Ливерпуль, мне было очень страшно, но помимо воли я решительно сказал:
— «Завтра летим!»

Собраться мне было не сложно. Я с вечера закинул в чемодан свои столичные брюки с туфлями, куртку, несколько старых фотографий и паспорт.
Заснуть той ночью я даже и не пытался. Я лежал одетый на остывающей печке и под тусклый свет единственной лампочки, в который уж раз перечитывал отмеченные мною страницы из руководства по эксплуатации ИЛ-18.
В голову назойливо лезла мысль о том, где я буду в это же время через сутки, завтра вечером.
В Лондоне?
В подвалах КГБ на Лубянке?
Или может быть меня вообще уже не будет на этом свете?
Я изо всех сил старался разгонять эти мысли и сконцентрироваться на чтении, но ничего не получалось.

Было еще совсем темно, когда в звенящей тишине послышалось хлюпанье шагов Фиделя.
Он вошел в валенках с калошами, телогрейке, борода клочьями и с котомкой на плече, он был похож на беглого каторжника.
— Доброе утро, диссидент. Готов?
Нам пора в Англию, пошли.
— Да что же ты так прямо с порога-то, зайди, давай хоть присядем на дорожку.
Мы присели на лавку, Фидель нетерпеливо встал первым, неожиданно для меня перекрестился, и мы вышли в темное промозглое утро.
По иронии судьбы это было утро первого апреля, дня дураков.

Минут через десять мы подошли к аэродрому.
Фидель побежал в амбар за лестницей, а я остановился, разглядывая огромную тушу железной птицы, призрачно белевшую на фоне чёрного леса.
Ефимыч подошёл сзади и тоже уставился на самолёт.
— Твою мать…
И тут нас обоих словно осенило.
Самолёт стоял в самом начале полосы, но смотрел он носом в поле и что бы взлететь, его нужно было развернуть.
Как мы ухитрились раньше этого не заметить?

— К Коляну! Бегом! — скомандовал Фидель.
Мы отчаянно заколотили в окна и дверь Колькиной избушки.
Перепуганная мать наконец впустила нас.
Колян дрых, благоухая хвоей, и нам пришлось поливать его физиономию ледяной водой из кувшина, чтобы он хоть глаза открыл.
Затем мы кое-как натянули на него одежду, вытолкали во двор и подвели к трактору.
— Заводи! Срочная работа. Самолёт надо развернуть. Кузьмич приказал, — соврал Фидель.
Ничего не понимающий Колян всё же запустил свой ужасный «Кировец» и медленно покатил к самолёту.
В предрассветной тишине треск и лязг трактора казался оглушительным.
Остановившись у носовой стойки, мы втроём, при тусклом свете грязных фар, кое-как закрепили трос.
Колян тронул машину.
Получилось у него мастерски. Он почти на месте развернул самолёт, будто всю жизнь только этим и занимался.
Самородок.

Когда трос был отцеплен, а Фидель уже пристраивал к двери лестницу, Колян, кажется, всё понял. Глаза его оживились, лицо просветлело. Казалось, он сейчас скажет что-нибудь напутственное, но, как обычно, слов не нашлось.
— Ну... счастливо вам, робяты, — буркнул он и, понуро сутулясь, полез обратно в кабину трактора.
— Подожди, Колян!
Он обернулся.
— Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Не поминай лихом. Да... в конторе моя «Комета» стоит. Забери её себе на память.
Мы неловко обнялись на прощание, и трактор, лязгнув, медленно пополз по рыхлому снегу назад, в прошлую жизнь.

Треск мотора уже почти стих, а Фидель всё ещё деловито расхаживал под брюхом самолёта.
Он дотягивался до лопастей, зачем-то пытался провернуть винт, дёргал рукоятки технических люков, задумчиво пинал колёса.
Казалось, он либо вовсе не спешил, либо нарочно тянул время.
У меня же всё внутри кипело, но всё же я из последних сил молчал.
Когда я уже набрал воздуха что бы уже взорваться, Фидель наконец коротко бросил:
— По машинам — и решительно направился к лестнице.
Он тяжело вскарабкался по обледенелым ступеням и исчез в чернеющем дверном проёме.
Я сделал свои последние шаги по родной земле и полез следом.

Поднявшись, я отбросил лестницу, запер дверь, сверяясь с инструкцией, нарисованной на внутренней стороне, и на ватных ногах вошёл в кабину.
Фидель уже снял телогрейку и занял левое кресло командира.
Первым делом он вытащил из котомки вырванную страницу атласа с картой Европы и пристроил её между креслами. Затем уверенно запустил ВСУ, но тут же растерянно заскользил взглядом по ожившей приборной панели.
Впервые за всё время я увидел, что у Ефимыча дрожат руки.
А со мной произошло обратное.
Страх вдруг куда-то исчез, уступив место странному куражу.
Хотелось только одного — чтобы весь этот безумный сон наконец закончился. Хоть как-нибудь.
Начинало светать.
— Давай, Ефимыч. Взлетай. Скоро доярки на работу пойдут.
Он продолжал рассеяно изучать подписи под рычагами и кнопками.
— Ага... Вот он, обогрев кабины. Теперь давление...
Он включил обогрев и снова уткнулся в чек-листы, словно времени у нас было сколько угодно.
Потом неожиданно гаркнул в пустоту:
— От винта!
И именно тогда я понял, что действовать придётся самому.
Я устроился в правом кресле и, на всякий случай, положил на колени руководство, открытое на разделе «Контрольный перечень операций перед взлётом», хотя и так помнил его почти наизусть.
Включил генератор и топливные насосы.
Потом поочерёдно запустил все четыре двигателя. Дождался, пока обороты стабилизируются и погаснут лампы стартеров.
Моторы загудели ровно и тяжело.
От этого гула сейчас проснётся вся деревня.
Обезумевший Кузьмич, наверное, уже ломится через сугробы на звук, не понимая, что происходит.
Всё. Отступать поздно.
Вот она черта, которая разделит мою жизнь на «до» и «после».

Домашняя работа всё-таки не пропала даром. Я почти сразу находил всё, что было нужно, и шаг за шагом выполнял вызубренную инструкцию.
Включил фары.
Увеличил обороты двигателей до сорока процентов.
Убедился, что генераторы включились.
Выпустил закрылки на тридцать градусов.
За тем одним движением подал вперёд все четыре рычага управления двигателями — до взлётного режима.
Моторы взревели так, что у меня на мгновение всё похолодело внутри.
Но я заставил себя собраться.
Так... Теперь снять стояночный тормоз.
Самолёт, словно наливаясь силой, рванулся вперёд.
Задребезжал всеми внутренностями и стремительно погнал по бетонке.
Спину вдавило в кресло.
Стыки между плитами всё быстрее мелькали в дрожащем свете фар.
Вибрация нарастала.
Не отрывая взгляда от полосы, я заорал Ефимычу:
— Скорость!
— А?
— Скорость!
— Что скорость?
— Ты идиот?! Какая скорость?!
Обалдевший Фидель не отвечал, ну а конец полосы стремительно приближался.
Скорость, похоже, была достаточной для отрыва.
Рубеж пройден.
Теперь — только вверх.
Я буквально пятой точкой почувствовал, что машина сама уже просится в небо, но теперь и меня будто переклинило от страха.
Надо только потянуть штурвал.
Только потянуть...

К счастью, Фидель вовремя понял, что я слегка оцепенел, и в последний момент взял управление на себя.
Самолёт взмыл в воздух в самом конце полосы, едва не чиркнув колёсами по крыше коровника.
Я успел заметить промелькнувшую слева тёмную силосную башню, несущиеся навстречу верхушки сосен — и всё исчезло в облаках, висевших почти над самой землёй.
Мы всё-таки взлетели.
На чистом адреналине.
На честном слове.

Но настоящий ад только начинался.
Лучи фар выхватывали из темноты серые клочья тумана, несущиеся навстречу с бешеной скоростью.
Самолёт трясло и подбрасывало, словно телегу на разбитой просёлочной дороге.
Мне казалось, что мы вовсе не летим, а вслепую несёмся вверх тормашками по колхозному полю — то ли карабкаемся в небо, то ли проваливаемся в бездну.
Страх полностью парализовал меня.
Именно тогда Ефимыч вновь оказался на высоте.
— Принимаю управление, — торжественно объявил он.
Он убрал шасси, сверился со своей шпаргалкой, перевёл двигатели на номинальный режим, немного прибрал закрылки и, крепко вцепившись в штурвал, напряжённо всматривался в лобовое стекло, будто пытался разглядеть дорогу в окутавшей нас метущейся тьме.
В тусклом свете приборной панели лицо его казалось суровым, даже страшным.
Прошло несколько минут или, может быть, полчаса — сказать не могу.
Мгла вокруг нас постепенно редела.
За стёклами светлело.
И вдруг самолёт пробил облака и вырвался на солнце.
У меня перехватило дыхание.
Ужас мгновенно сменился восторгом.
В лицо ударили лучи восходящего солнца.
Над нами распахнулась густая синь, в которой ещё мерцали последние звёзды, а внизу, озарённые рассветом, медленно клубились нежно-розовые облака — те самые, что всего минуту назад изнутри казались исчадием ада.
Ничего прекраснее я никогда не видел.
На душе сразу стало легко и спокойно. Улыбка сама собой расползлась по лицу.
Чапаевка с её сонными избами, коровниками и вечной грязью осталась где-то далеко внизу, словно в прошлой жизни.

Я взглянул на Фиделя.
Зрелище было ещё то.
Какие-то невероятные парусиновые штаны, исподняя рубаха с больничными, а может, тюремными штампами, руки, сплошь покрытые наколками, дикая борода.
Вылитый каторжник.
Если он в таком виде выйдет из самолёта в Лондоне, англичане, чего доброго, с перепугу откроют огонь.
— Где у тебя солнце, Стас? — неожиданно спросил Фидель.
— Что?
— В школе учился? Если летим на запад, солнце должно быть сзади, а не светить прямо в морду.
Ты же агроном — такие вещи обязан знать.
Он никогда не упускал случая поддеть мою нелепую специальность, а я давно перестал на это обижаться.

Действительно, надо было разворачивать самолёт на запад.
Припомнив нужный раздел инструкции, я начал медленно выполнять разворот. Поначалу, правда, перепутал педали руля направления, и самолёт пугающе заскользил вбок. Но я быстро понял свою ошибку, и машина, словно одобрительно вильнув хвостом, плавно накренилась в нужную сторону.
Наконец компас показал правильный курс, а Фидель занялся автопилотом.
— Всё, кажется, работает. Высота семь тысяч, скорость шестьсот двадцать, курс — юго-запад.
— А почему не просто запад? — спросил я.
— Лондон тебе не Сибирь, — невозмутимо ответил Ефимыч. — Там даже зимой люди без шапок ходят. Так что держать будем южнее.
Потом он занялся радио.
Через несколько минут из громкоговорителя послышались переговоры диспетчеров.
— Котовка, ну что, видите его?
— Только что появился.
— Не знаю, сообщать в центр или ещё раз попробовать связаться. Попробуйте вы.
— Хорошо. Цурюпинск. Объект уже в нашей зоне.
Фидель надел наушники, нажал кнопку передачи и неожиданно спокойным голосом произнёс:
— Цурюпинск, доброе утро. Борт семь три два пять. У меня молодой радист на борту — забыл перейти с частоты старта, поэтому вас не слышали.
— Борт семь три два пять, какой у вас тип?
— Ил-18Д.
— Вы дополнительный? Почему нет заявки на проводку?
— Так точно. Дополнительный рейс Нижневартовск — Москва.
— Хорошо. Сообщу о вас по маршруту. Занимайте эшелон двести сорок, курс двести восемьдесят. Счастливого пути.
— Вас понял. Эшелон двести сорок, курс двести восемьдесят. Спасибо.
Фидель снова вырос в моих глазах.
Ловко он всё провернул. Спокойно. Уверенно. По-деловому.

На какое-то время мы стали законными обитателями этого неба. Хотя оба понимали — ненадолго.
Некоторое время мы молча смотрели вперёд, на светлеющее небо и величественно плывущие под нами облака.
— Я ненадолго отлучусь. Только выставлю курс на автопилоте. А ты следи за приборами и ничего не трогай.
Ефимыч подхватил вещмешок и вышел.

Чапаевцы, конечно же, уже обнаружили исчезновение своей главной достопримечательности вместе с двумя колхозниками. Кузьмич сейчас наверняка названивает в райком, разыскивает парторга.
Тыкин доложит в обком, оттуда сообщат выше, и в конце концов новость доберётся до Москвы, до самого товарища Брежнева.
В ЦК сперва подумают, что это чей-то дурацкий розыгрыш.
Но на всякий случай всё равно прикажут какому-нибудь генералу ПВО найти и уничтожить подозрительный самолёт.
Оставалось надеяться только на одно: что наш Ил окажется быстрее той, другой машины — бюрократической.
Лети, родимый...
Эх, был бы ты реактивным Ту-104...

Мои мысли прервало внезапно ожившее радио.
— Борт семь три два пять, ответьте Междуреченску.
Я не решился отвечать. Надеялся, что Ефимыч вот-вот вернётся но его всё не было.
— Борт семь три два пять, вы слышите? Междуреченск вызывает.
Пришлось взять микрофон.
— Борт семь три два пять. Радист-стажёр. Слушаю вас.
— Семь три два пять, вас сносит к югу. Не отклоняйтесь от курса. До самой Москвы погода хорошая.
— Вас понял.
— Возвращайтесь на курс двести восемьдесят. Эшелон прежний. И передавайте привет Заволжску.
— Непременно передам.
Я выключил микрофон и облегчённо выдохнул.
Я решил самому ничего не трогать, а дождаться Фиделя, которого не было уже добрых полчаса.
Я начал всерьёз беспокоиться, не случилось ли с ним чего.

Дверь открылась. В кабину вошёл совершенно незнакомый человек в строгих черных брюках, лакированных туфлях и белой рубашке.
На гладко выбритом лице незнакомца сияла улыбка.
— Ну что, Стасик, по пятьдесят граммов за мягкую посадку? — Сказал незнакомец голосом Ефимыча и протянул мне крохотную бутылочку армянского коньяка.
— Фидель! Это ты? Я чуть в окно не выпрыгнул от испуга! Я подумал, что это уже за нами пришли.
Мы рассмеялись, чокнулись бутылочками и выпили коньяк. Потом из котомки Ефимыча появился сверток с печеной картошкой с десятком вареных яиц. Обед прошел в непринужденной, легкой атмосфере, как на пикнике в Малаховке.

После обеда Ефимыч занялся навигацией. Он вертел в руках карту, то и дело выглядывал в окно, где в просветах между облаками тянулась покрытые лесом холмы, опоясанные сверкающими на солнце ленточками рек.
— Мы сейчас, должно быть, уже где-нибудь под Липецком. Нам бы только Минск проскочить, а дальше всё как по маслу. Поляки нас не тронут, немцы — тем более. Авось прорвёмся.
Перелетим Ла-Манш, снизимся, увидим Лондон — его трудно не заметить, а рядом наверняка найдётся аэропорт.
Будем твердить на аварийной частоте: «SOS, SOS». Глядишь, англичане не станут по нам стрелять. Посадят. Никуда не денутся.
Мне его рассуждения показались чересчур оптимистичными.
— Ефимыч, ты правда думаешь, что поляки такие же разгильдяи, как наши? Они же полностью подчиняются Москве. Их военные наверняка захотят отличиться перед начальством.
А если нас засекут и где-нибудь под Познанью поднимут истребители?
Пока поступит команда, пока они взлетят... надеюсь мы успеем дотянуть до Германии? И вообще, с какой скоростью летают «Миги»?
Ефимыч вдруг нахмурился, закатил глаза к потолку, положил мне руку на плечо и торжественно произнёс:
— «Миги», Стасик, летают со скоростью молнии. Эфемерные идеи, преследовавшие пытливые умы авангарда прогрессивной части средней полосы...
— Только не сейчас! Мне не до шуток. Я серьёзно.
Ефимыч перестал улыбаться.
— Если серьёзно, Стасик, то никакие истребители за нами, скорее всего, не пошлют.
Он помолчал.
— Пошлют всего одну ракету.
Типа «земля — воздух».

Кабину заливал яркий солнечный свет. Монотонно гудели двигатели. После бессонной ночи и пережитого напряжения нестерпимо клонило в сон.
Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как Ефимыч всё ещё безуспешно пытался разобраться с навигацией.
Он заглядывал в радар, чесал затылок, пожимал плечами, потом переводил взгляд то на карту, то в окно, что-то подкручивал на панели автопилота и снова недоумённо пожимал плечами.
Наконец, оставив бесплодные попытки привязаться к местности, он откинулся в кресле и, кажется, тоже был готов задремать.

— Ты из Англии пошли открытку своему декану, который отправил тебя в эту глухомань, — сонным голосом сказал Фидель.
— Напиши на его имя прямо в академию: «Тётя Берта захворала, срочно нужны пиявки. Пароль прежний».
— Это ещё зачем?
— Пусть потом походит на Лубянку.
Пусть там объясняет, что за тётя Берта, какой ещё пароль.

Из динамика вдруг вырвался резкий треск.
Фидель вздрогнул и принялся торопливо перебирать диапазоны.
Наконец он поймал нужную волну.
— «Беркут», я «Тюльпан». Доложите обстановку.
— Есть визуальный контакт. Цель — Ил-18, «Аэрофлот». Курс двести десять, высота семь четыре ноль ноль, скорость шестьсот. На вызовы не отвечает. Возможно, отказ связи.
— Семьсот тринадцатый, продолжайте сопровождение. При входе цели в зону Нишапура обозначьте себя.
— Я «Беркут». Вас понял.
Мы молча переглянулись.
— Это про нас, Стасик, — тихо сказал Ефимыч.
Я и сам уже понял. Слово «цель» прозвучало так буднично, словно речь шла не о нас, а о мишени на полигоне. Лоб мгновенно покрылся холодной испариной.
— Что будем делать, Егор?
— А что мы можем? Лететь дальше. Пока не собьют. От истребителя всё равно не уйдёшь.
А вдруг и правда решат, что у нас просто отказала радиостанция...
В ту же секунду над кабиной стремительной тенью пронёсся истребитель.
Он мелькнул так быстро, что мы даже не успели рассмотреть его силуэт.
Через мгновение наш Ил резко тряхнуло. Самолёт запрыгал, словно по ухабам, попав в спутный след реактивной машины.

— Ну, вот и всё, — пронеслось у меня в голове. Всё естественно, примерно этого я и ожидал. Наверное, надо бы сказать Ефимычу что-нибудь на прощание.
Умирать, вроде бы, не так уж страшно — страшнее ожидание. Интересно, долго ли мы будем падать?
Ефимыч же, щурясь от солнца, спокойно разглядывал приборы.
— Если честно, я ничего не понимаю в этих стрелках. Ну, почти ничего. Стасик, сколько у нас горючего осталось?
— Какое горючее, Фидель? Нас сейчас собьют.
В этот момент прямо из-под нас выскочил еще один остроносый «МиГ». Он пристроился слева так, что его кабина оказалась почти напротив нашей. Мы отчетливо видели пилота в кислородной маске. Он показывал нам какие-то знаки.
Ефимыч улыбнулся ему, поднял большой палец и, взявшись за штурвал, снова уставился вперед — мол, некогда мне тут с тобой раскланиваться, пилотировать надо.
— Тюльпан, я 713-й, Беркут. Вошли в зону Нишапура. Установил визуальный контакт с объектом. В кабине два пилота, пассажиров в салоне не наблюдаю. Жду вашего приказа.
— Лети домой, Беркут. Это какой-то дополнительный спецрейс в Ашхабад. Гражданские по маршруту только что передали. Вроде по заявке ВЦСПС.
— Вас понял. Есть домой!
Истребитель заложил крутой вираж и нырнул в бездну.
Неужели пронесло?
— Ну и бардак! Какой еще ВЦСПС? Какой Ашхабад?.. — спросил я Фиделя.
— Да неважно какой, — улыбнулся он.
— Слава КПСС.
— Так что там у нас с горючим?
— Часа на два, я думаю. Может меньше. А где мы теперь?
Прямо по курсу показался край облачности, за которым в сизой дымке блестело море.
Фидель снова взял карту Европы и то и дело выглядывал в окно, снова пытаясь привязаться к местности.
Судя по выражению его лица, получалось не слишком.
Наконец он решительно отбросил карту.
— Балтика!
— С чего ты взял?
— А что это по-твоему? Персидский залив?
Считай, Стасик, мы уже в ФРГ.
Следующая остановка — Лондон.
Мне ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на ФРГ но под нами была только вода.
А впереди снова показался облачный фронт.

Ефимыч пересел за штурманский столик, долго водил циркулем по карте, потом сказал:
— Давай немного довернём севернее.
Я с этим разберусь. А ты пока вспоминай всё, что учил про посадку.
По пунктам.
Если что — будешь меня страховать.

Мы снова летели над сплошной облачностью.
Черт бы их побрал эти облака.
Мы изо всех сил надеялись, что под облаками раскинулись зелёные немецкие луга, черепичные деревушки, и автобаны, автобаны...
— Ефимыч, — позвал я. — У нас топлива почти не осталось.
Жёлтая лампа загорелась.
— Тогда начинаем снижаться. Всё равно я уже окончательно запутался в этих чёртовых картах.
Но аэропортов в Европе полно. На худой конец сядем на любой. Лишь бы не в соцстране.
Он пересел в командирское кресло, отключил автопилот и немного убрал тягу.
Гул двигателей сразу стал тише.
Самолёт начал плавно снижаться.
В этот момент снова ожило радио. Из динамика донеслась арабская речь.
Мы удивлённо переглянулись.
Никто из нас не понял ни слова.
Ефимыч пожал плечами и выключил громкую связь.

Облака быстро приближались, становились всё прозрачнее. Сквозь них уже можно было различить землю.
Но это были не зелёные луга. И не море.
Под нами лежал песок.
Бесконечное море песка.
Барханы.
Пустыня.
— Что это, Фидель? Где мы?
В Средней Азии, что ли?
Как нас сюда занесло?
Ефимыч угрюмо смотрел вниз.
На лице его застыло недоумение.
— Стасик, а в Европе случайно нет какой-нибудь маленькой пустыни? Не припоминаешь?
— Нет.
Я сглотнул.
— Это не Европа.
— Ну и ладно, песок всё-таки лучше чем снег — философски заметил Фидель.
В этот момент самолёт неожиданно просел. Его резко качнуло.
Штурвалы затряслись как бешеные.
Меня тут же замутило.
Ефимыч прибавил газ. Двигатели снова взревели.
Болтанка почти прекратилась, но самолёт начал задирать нос.
— Стасик, попробуй немного убрать тягу, а я попридержу горизонт.
Я чуть подал рычаги назад.
Машина сразу клюнула носом.
Ефимыч изо всех сил удерживал её, но мы продолжали проваливаться.
Барханы стремительно неслись навстречу.
— Кажется, падаем! — крикнул он. — Не понимаю, что происходит!
— Может, снова газ?
— Давай! Только потом плавно тяни штурвал!
Самолёт снова полез вверх.
Мы переглянулись.
Теперь оставалось только вспоминать, как его вообще сажают.
Топливо было на исходе.
Красные лампы одна за другой вспыхивали на панели.
— Может... закрылки выпустить? — вдруг осенило меня.
Ефимыч резко повернулся.
— А ты их ещё не выпустил?!
— Есть закрылки тридцать!
Скорость уменьшилась, самолёт сразу сделался послушнее, перестал валиться набок.
А нам было уже не до Европы.
Нужно было срочно найти место для посадки.
— Если что — будем садиться на брюхо. Может, выживем. Пристегнись и смотри по сторонам.
В сизой дымке едва проступал восточный город с минаретами.
Но мы до него уже не дотягивали.
Высоты почти не осталось. Топлива — тоже.
Справа показалась узкая дорога.
Ефимыч сразу заложил крен.
Горизонт накренился вместе с нами.
Штурвалы снова задрожали.
Самолёт опять начал проваливаться.
— Газу!
Я добавил газ, но лишняя тяга только усилила рыскание.
Теперь мы вдвоём судорожно боролись со штурвалами.
Двигатели ревели, дожигая последние литры керосина.
Мы летели вдоль дороги, не выше трёхсот метров. Впереди дорога резко сворачивала к зелёному островку посреди бескрайнего песка.
Пальмы. Небольшая роща. Посреди неё — настоящий восточный дворец.
Мы прошли над ним так низко, что я успел разглядеть людей у бассейна.
«Либо дача члена ЦК Казахстана, — мелькнуло у меня, — либо дворец какого-нибудь нефтяного короля».

И тут произошло настоящее чудо.
От оазиса уходила ещё одна дорога.
Рядом с ней показался маленький аэродром.
Я сперва не поверил глазам, когда увидел взлетную полосу, вспомнил, что читал когда-то о миражах в пустыне, но Ефимыч уже разворачивал «Ил» вправо, в сторону аэродрома. И вот мы уже проходим траверз полосы с огромными цифрами 18 на торце. Теперь все, что нам оставалось сделать, это вдоль полосы отойти подальше в пустыню, развернуться, хорошенько прицелиться и сесть.
Но садиться придется ещё и с наклоном в сторону ветра, который, судя по направлению наземного ветроуказателя, как назло, дул почти поперек полосы.

— Следи за скоростью, чтобы была всё время 230! — Сказал мне Ефимыч, и постоянно путая педали начал кое-как выполнять маневр.
Я, неудобно согнувшись, держал обе руки на рукоятках газа и, взмокнув от напряжения, следил за спидометром. Снова почувствовался крен и провалы по высоте, но моя тошнота не рискнула напомнить о себе в такой напряженный момент.
Было страшно, но я не мог себя заставить поглядеть в окно, полностью доверив свою жизнь Фиделю.
Стрелка спидометра никак не хотела держаться в нужном положении, все время норовила опустится вниз. Двигатели, повинуясь движениям моих рук то ревели из последних сил, то снова переходили на сиплый шепот.
— 220! Убери до двухсот двадцати и добавь закрылки, полностью выпускай! — прокричал Фидель.
Давление, генератор, топливо, гидравлика - все лампы на приборной панели светились и мигали красным светом, противно взвизгивали предупреждающие сигналы.
Снаружи послышался тарахтящий звук глохнущего мотора, тревожно заныла сирена.
— Газ, газ! Не дотянем!
До створа полосы оставалось еще метров пятьсот. Машина вибрировала, раскачивалась из стороны в сторону, но все же Ефимыч как-то умудрялся удерживать ее почти на глиссаде.
Перекрывая гул и дребезг, взвыла еще одна сирена — «Выпусти шасси».
Я в отчаянье рванул рукоятку вниз.
Через несколько секунд лампочки выпуска шасси зажглись зеленым, и в тот же миг самолёт жестко ударился колесами о полосу.

Подскочив от удара и едва не прочертив законцовкой крыла по бетону, он снова с креном плюхнулся сперва на одну стойку, а потом наконец, опустился на все три ноги и побежал по полосе.
— Интерцепторы! Реверс! Тормози! — Прокричал сквозь шум Фидель, но я и сам уже уперся обеими ногами в педали.
Машина не очень-то хотела останавливаться. Полосы нам не хватило, но, когда закончился бетон скорость была уже не высока.
Наш «Ил» въехал в песок, клюнул носом и замер.
Двигатели остановились сами, как видно из-за полного отсутствия керосина.
Я неподвижно замер во внезапно нахлынувшей тишине.
Все еще не верилось, что мы живы и на земле.

Фидель уже возился с дверью, а я все никак не мог отойти от оцепенения, все сидел пристегнутым в пилотском кресле, пока не почувствовал, как знойный воздух ворвался в салон.

Мы с Фиделем молча стояли у раскрытой двери самолёта, не решаясь спрыгнуть на землю.
Винты ещё бесшумно вращались по инерции.
Над крылом дрожал раскалённый воздух.
Колени у меня подкашивались, во рту пересохло.
Тут послышался звук автомобильного мотора.
Поднимая клубы пыли, к самолёту мчался открытый джип.
— Надеюсь, это не Тыкин, — буркнул Фидель.
Подхватив свой баул, он первым спрыгнул на песок.
Мы неторопливо дошли до края полосы.
Весь аэропорт состоял из одной бетонной полосы, белого домика с диспетчерской вышкой и стоящих рядом с ней двух одномоторных самолётов.
Солнце клонилось к закату, но палило беспощадно.
Из джипа вышли двое охранников с автоматами.
Они что-то быстро сказали по-арабски.
Не дождавшись ответа, наскоро нас обыскали и жестом пригласили сесть в машину.
— Это Саудовская Аравия, Сусанин, — тихо сказал я.
— Что?
— Саудовская Аравия.
— С чего ты взял?
— На диспетчерской висел зелёный флаг с саблей.
— Да? Не заметил... Ну и чёрт с ним. Саудовская Аравия всё равно лучше Узбекистана.
Неиссякаемый оптимизм Ефимыча снова подействовал на меня почти успокаивающе.
Всю дорогу песок скрипел на зубах.
Вскоре Джип въехал в оазис и остановился перед огромным дворцом.

Такой роскоши мы не видели даже в индийском кино.
В прохладном мраморном вестибюле пахло пряностями.
Пол сверкал как зеркало, хрусталь переливался в солнечных лучах, золото ослепляло.
Через несколько минут появился человек в ливрее и молча повёл нас внутрь.
Под ногами лежали ковры такой красоты, что мне хотелось снять свои пыльные ботинки и нести их в руках.
Наконец перед нами распахнулись тяжёлые двери.
На высоком троне сидел настоящий сказочный султан.
Золотой халат.
Золотая сабля.
Огромный изумруд в чалме.
Мы с Фиделем замерли у входа.
Султан неторопливо курил кальян и с любопытством нас разглядывал.
Я вдруг почувствовал себя особенно нелепо.
Фидель хотя бы успел переодеться и сбрить бороду.
Я же стоял перед владыкой пустыни в своих мятых солдатских штанах и мокрой от пота клетчатой байковой рубахе.
Наконец султан вынул трубку изо рта и сказал:
— Ну, здорово, братва. Присаживайтесь.
Он улыбался не снисходительно и не насмешливо, а так, словно встречал старых знакомых.

У меня уже не осталось сил чему-либо удивляться. Переутомлённый мозг попросту отказывался воспринимать новые невероятности, словно повторяя: «Тебе послышалось». А вот Фидель от неожиданности даже икнул.
Куда же нас всё-таки занесло?..
Ну, братва так братва.
— Благодарим, ваше превосходительство, — неуверенно произнёс Ефимыч.
Мы сели за инкрустированный стол.
Дверь снова распахнулась, и слуга вкатил блестящую тележку, доверху уставленную невиданными фруктами, сладостями и ещё горячими лепёшками.
Султан — или шах, я так и не разобрался в восточных званиях, пересел в кресло напротив.
— Моё имя Юсуф. Я учился в Ленинграде и очень люблю вашу страну. Для начала, думаю, этого достаточно. Теперь хотелось бы послушать вас.
Чем обязан, как говорится?
Налегая на угощение, мы с Ефимычем честно и без утайки рассказали всё: почему решили бежать, как угнали самолёт и каким образом вместо Англии очутились в Саудовской Аравии.
Юсуф слушал очень внимательно.
Иногда улыбался.
Иногда задумчиво качал головой.
А когда дошёл черёд до наших попыток найти Лондон над аравийской пустыней, он не выдержал и рассмеялся.
Выслушав нас до конца, Юсуф сказал:
— Господа, вы, должно быть, смертельно устали. Сегодня отдыхайте. Завтра спокойно подумаем, что делать дальше.
Я и правда едва держался на ногах.
За окнами уже стемнело.
На оазис опустилась тёплая восточная ночь.
Юсуф позвонил в маленький серебряный колокольчик, и нас с Фиделем развели по спальням.

Я долго нежился в огромной хрустальной ванне, потом рухнул на широченную кровать с прохладными шёлковыми простынями.
Перед тем как уснуть, я вспомнил, как ещё прошлой ночью лежал на холодной печи в Чапаевке и гадал, где окажусь завтра.
Такого поворота я не смог бы придумать даже в самых безумных фантазиях.
Утром меня разбудила служанка.
Она принесла поднос с золотым кофейником, маленькими чашками и ещё тёплыми сладкими булочками.
На кресле возле кровати лежал роскошный шёлковый халат.
Рядом — мои армейские галифе и байковая рубаха, уже выстиранные, выглаженные и аккуратно сложенные.
Даже мои старые, разношенные гаги были начищены до зеркального блеска.
Я поставил поднос на колени и только принялся за завтрак, как дверь открылась.
Вошёл Фидель.
— Хорош валяться, интурист.
Полдень уже.
Юсуф ждёт нас в кабинете.
Когда мы вошли, Юсуф поднялся нам навстречу.
— Доброе утро, товарищи!
— План у нас такой. Сегодня никаких дел. Сегодня вы отдыхаете, а вечером — праздничный ужин в вашу честь.
Возражений не последовало.

Весь день мы с Фиделем провели у бассейна.
Резвились как дети.
Потом сидели прямо в воде у стойки бара, пили невиданное баночное пиво и с удовольствием смотрели по телевизору американские вестерны на арабском языке.
Под вечер нам принесли фраки, помогли переодеться и проводили в зимний сад.

Юсуф уже ждал нас.
Он некоторое время молча разглядывал нас, потом сказал:
— Сегодня мои механики осмотрели ваш самолёт. Завтра его заправят, и, если захотите, сможете продолжить путь.
Мы с Фиделем переглянулись.
Ни малейшего желания вновь оказаться в кабине один на один с Ил-18 у нас не было.
— Но, думаю, есть решение получше.
Он сделал небольшую паузу.
— Продайте его мне.
Я решил, что ослышался, а Фидель аж поперхнулся.
— Простите... что вы сказали?
— Мне очень понравился этот самолёт. Большой. Удобный. Почти новый. Внутри, конечно, всё придётся переделать, но это пустяки.
Юсуф улыбнулся.
— Я знаю, сколько такой Ил может стоить, но мы с вами не на рынке, и не будем торговаться.
— Я заплачу вам два миллиона долларов. По миллиону каждому.
Мы даже не переглянулись и выпалили в один голос:
— Забирайте!
Юсуф рассмеялся.
— Я так и думал, что мы быстро договоримся.
— Я люблю русских, отношусь к вам по-дружески и всегда рад помочь.
Завтра же на ваши имена откроют счета в банке «Swiss Standard». А теперь пойдёмте отпразднуем нашу сделку.
Юсуф улыбнулся и повёл нас в банкетный зал, где в это время группа восточных красавиц исполняла танец живота под «Подмосковные вечера», в исполнении оркестра народных инструментов.

На следующее утро нас отвезли в Эр-Рияд, в английское посольство.
Нас попросили написать заявления о предоставлении политического убежища и подождать в приёмной.
Ефимыча пригласили на собеседование к послу.
Я остался ждать.
Через некоторое время секретарь подозвал нашего сопровождающего, что-то тихо сказал ему по-арабски, после чего меня, не объяснив ни слова, снова посадили в машину и отвезли уже в посольство Соединённых Штатов.

Почему англичане приняли такое решение, я так никогда и не узнал.
Вечером мы с Фиделем вернулись во дворец.
У него уже были все документы и билет в Лондон на послезавтра.
У меня — билет до Хьюстона с пересадкой в Нью-Йорке.

В день отъезда Юсуф подарил нам на память красивые швейцарские часы, которые до сих пор у меня на руке.
В аэропорт Эр-Рияда нас отвезли на «Роллс-Ройсе».

Когда машина выехала из оазиса и понеслась по шоссе, мы ещё раз увидели наш героический Ил.
Он ослепительно белел посреди бурой пустыни.
Лайнер с огромной надписью «Аэрофлот» выглядел здесь не менее нелепо, чем совсем недавно среди бескрайних сибирских снегов.
От этого почему-то стало грустно.

В аэропорту до регистрации оставалось ещё немного времени.
Мы с Ефимычем — два новоиспечённых миллионера, которые всего несколько дней назад едва не зацепили колёсами крышу чапаевского коровника, — зашли в бар и выпили на дорожку по стакану водки.
— Я возьму себе имя Джордж. Джордж Бокс.
Запомни.
Егор Коробейников.
Чтобы знал, кого спрашивать, когда приедешь ко мне в гости.
— Тогда я стану мистером Твистером.
По фамилии Крутиков. А вот как будет по-английски Стасик — пока ещё не придумал.

Мы обнялись и разошлись по своим рейсам, совершенно уверенные, что скоро увидимся снова.
Но больше я Ефимыча никогда не встречал.
За долгие годы я не раз пытался его разыскать.
Писал в архивы.
Летал в Лондон.
Был в университете.
На Би-Би-Си.
Расспрашивал всех, кого только мог.
Никто ничего о Фиделе не слышал.
Он будто растворился.
А теперь его, наверное, уже и нет в живых, ведь столько лет прошло.

Я перечитал написанное.
Кажется, ничего важного не упустил.
Там в журнале отличные редакторы, если что не по формату, например про продажу самолёта, то пусть вырезают, я не возражаю.
Пускай читатели «Нью-Йоркера» думают, что владелец Southern AgroNom прибыл в Америку с тем, с чем покинул колхоз «Стога».

← тексты | главная →